Говорят, что волшебные зеркала отражают истинную суть человека. Если волшебство очень велико, отражение может обрести подобие жизни, которое, однако, прервётся вместе со смертью хозяина.

Столетняя война закончилась вничью,
Потери с двух сторон равны до сотой доли.
Увы, мой сюзерен исходом недоволен:
Хандрит и льёт вино на лилльскую парчу.

Седые сквозняки тревожат пыль времён.
Ни подданных, ни слуг, ни шёпота, ни стона -
Здесь только он и я, прикованный у трона:
Безмолвен, безъязык, поломан и клеймён.

Я был... а кем я был? Тасую имена,
Но ни одно из них не задевает память.
Пытался бунтовать, отказывался славить?
Любил? Хотел убить? Так в чём моя вина?!

Калека и урод, я выжил вопреки
Прогнозам докторов, потугам чародеев.
Свинцовая тоска моей душой владеет
И капает в ладонь подставленной руки.

А сюзерен молчит который день подряд,
Батистовый рукав купая в винной луже.
В его бокале - яд, убийцы ждут снаружи.
Он смотрит мне в глаза - и опускает взгляд.

"Прости меня..." - Слова, отцветшие в плену,
Сминаются, как хлеб, бескровными губами.
Он пьет...
Мою гортань испепеляет пламя...

И вдребезги стекло взрывает тишину.

метки: сказочки, стихи-хи

- Отпусти ты меня, чудовище, дай уйти!
Всё равно сбегу, не вставай на моём пути.
Проползу по скалам, вниз утеку водой,
Ароматом яблочным, вереском, резедой,
Хоть ужом, хоть скользкой жабой, в конце концов…
Почему же ты отворачиваешь лицо?
Надоело быть подлецом?

- Подбери-ка сопли, девочка, где платок?
В одиночку здесь не сможет пройти никто -
Сквозь завалы, щели, оползни, ледники...
Лучше ты себя для рыцаря сбереги.
Ритуал давно отлажен, не нам менять:
Пусть сперва герой в бою победит меня
И спасёт свою прекрасную госпожу.
Вот тогда ступай, красавица, не держу.

Я закрою дверь, поверх наложу печать.
Ей – кричать и плакать, мне – пить остывший чай,
Заливать чужую тайну, гасить пожар.
Приезжал твой рыцарь, милая, приезжал,
У ворот стоял, шатался, дрожмя дрожал,
Киноварью сплёвывал, смахивал липкий пот,
А за ним старуха в чёрном кривила рот,
Хоть и знала, что вот-вот его заберёт.
В королевстве вашем язва, чума и мор,
Не набат по мёртвым воет – вороний хор,
Пепелища – пир для крыс и собачьих стай,
Как гнилой орех, столица внутри пуста.
И пока твой рыцарь, девочка, мог дышать,
Я поклялся привязать тебя, удержать,
Запереть на сто замков, потерять ключи,
Если надо - одурманить и приручить.
Дразнит ноздри терпкий яблочный аромат.
Нынче ночью будет сказочный звездопад,
Мы пойдём вдвоём на башню под россыпь искр,
Ты забудешь всё, что раньше тянуло вниз,
И отдашь тоску и боль золотой звезде.

Слишком тихо... Где ты, девочка? Где ты? Где?!!

метки: сказочки

Линия фронта пересекает город,
Каждые сутки переползая ближе.
Вечер привычной хваткой берёт за горло:
В «Дом у дороги» сходятся те, кто выжил.
Ночь, просыпаясь, тощую спину горбит
На черепичной крыше.

Дженни стоит за стойкой, звенят бокалы;
Нынче её коктейли излишне крепки.
Тридцать девятый день, как отца не стало.
Дженни всё время чудятся звуки скрипки,
Взгляд паренька напротив подсвечен алым
И неприятно цепкий.

Сквозь отдаленный грохот — взлетают "Стелсы" —
В бодром чужом похмелье не слышно фальши.
Из автомата — песенка Боба Уиллса:
«Губы такие сладкие…» — как там дальше?
Папа любил танцульки, пока не спился...
Дженни сегодня спляшет.

Падре Филиппе перебирает чётки:
Actus Fidei, Gloria, Pater noster*.
Блудные тени к окнам приникли чутко,
Запах земли и серы щекочет ноздри.
Парень напротив щурится из-под чёлки,
Тянет табачный воздух.

Было б хоть страшно, что ли… всего лишь тускло.
«Завтра» не будет, нет никакого риска.
Рушатся горы, реки меняют русла,
Море штурмует Бостон и Сан-Франциско.
Дженни прикончит пачку медовых мюслей
И полбутылки виски,

После запьет свой ужин остывшим чаем
Из разноцветной чашки с отбитым краем.
Море идёт к Техасу под вопли чаек.
Ангел напротив Дженни звенит ключами
От нежилого рая.

__________________
*католические молитвы: "Акт веры", "Славься", "Отче наш"

Ты садишься в метро и плачешь: «Да что ж такое?
Почему она не оставит меня в покое?
Неужели её не тошнит от дешёвых драм?»
А она, как и прежде, на слёзы плевать хотела.
Достаёт свой любимый скальпель, втыкает в тело,
Деловито вскрывая недавно заживший шрам.

Под одеждой – отметины, ссадины, россыпь скважин,
Из тебя вытекает не кровь и не лимфа даже,
А глухая тоска и жалость к самой себе,
Кислотой выжигая узоры, пятная кожу.
Надоело? Знаешь, и ей надоело тоже –
Эта вечная бледность и трещина на губе,

Неживые игрушки, засохшие насмерть краски,
По утрам – усталость, как будто ложилась в каске,
Отраженье всмятку. Полдень седьмого дня.
У тебя же – помнишь? – звенело, дрожало, пело,
Барабаня в венах, где нынче – остывший пепел,
Так какого чёрта ты прячешься от огня?

Подожди, вот она отвернётся, пожмёт плечами,
Аккуратно поставит кружку с зелёным чаем
И уедет ночным в Петропавловск, а, может, в Тверь.
Ты, конечно, продержишься сутки-другие-месяц,
Притворяясь, что камень внутри ничего не весит…

Извини, я не знаю, куда ей звонить теперь.

Они идут, ты слышишь?
Они чеканят шаг.
Им в такт грохочут крыши
И стекла дребезжат.

Безмолвны и суровы,
Храня сплочённый строй,
Отряды крысоловов
Вступают в Гаммельн свой.

Взахлёб хохочет ветер:
Грядут под отчий кров
Оплаканные дети,
Потерянная кровь.

Прикрыв пустые взгляды
Забралами ресниц,
Они проходят рядом,
Не узнавая лиц.

Насквозь пронзая город,
Навстречу, от реки
Стекаются к собору
Крысиные полки.

Под гулкий вой набата,
Как в жутковатом сне,
Ушедшие когда-то
Встают спина к спине.

Дрожат охвостья улиц,
Дома скулят, присев…
Смотри, они вернулись!
Они вернулись.
Все.

метки: сказочки

Часики – тик-
так.
Каждый их такт –
знак.
Каждый их стук –
гвоздь:
«Брось. Не вернёшь.
Брось!»

Мутная ночь-
взвесь.
Ты не одна
здесь.
Шорохи, страх,
стон –
Часики бьют
сто.

***

Ей не двадцать и даже не тридцать – увы и ах,
Хоть спортзал, хоть Ницца – всюду на каблуках.
На лице нарисована радость, улыбка в тон.
- Ты купила сумочку? Prada?
- Louis Vuitton!

Бизнес-класс, бизнес-ланч, бизнес-пати, коньяк, такси.
Иногда она даже платит, когда нет сил
Задыхаться в дизайнерском кейсе портьер и бра,
За прелюдию, секс и – забвение до утра.

Правда, ходит один надоедливый сукин сын:
Сероглаз, блондинист, наивен. Дракон, Весы.
Дарит чашки с котятами, комиксы и Камю.
«Я люблю тебя, не забыла?» «Перезвоню».

Одинокая старость – глупые бредни, но
Ей в наследство досталась линия Мажино.
Башни, форты, бойницы и флеши врагу грозят.
Ни наружу пробиться, ни внутрь впустить нельзя.

По ночам всё привычней часики, меньше сна,
И троллейбусом в «частника» в голову – влёт – весна,
Размыкает сигнальные цепи (труба блажит),
На дисплее мелькают циферки-этажи,
Будет взрыв, но она надеется пережить.

Телефон: «Я решила… Мама!!!» Удар и визг,
Сверху падает – камень? ножницы? белый лист?
Разглядеть не дают: тьма-кромешная-вырви-глаз.
Где-то часики бьют – вероятно, в последний раз.


***
От черты к черте в термометре скачет ртуть.
От виска к виску – насквозь – прошивает боль.
Неживой язык ворочается во рту:
Это чья-то смерть пытается стать тобой –

Прогрызая путь, выкручивая нутро,
Вереща, надрывно воя, ползёт на свет.
Здесь ужалит сердце, там полоснёт ребро –
И тебя в тебе уже половины нет.

Не купить билет ни в рай, ни обратно в март:
По карманам – мелочь, фантики, ерунда.
Умирать не страшно, выжить страшней стократ.
Выбирай – куда?

А на тумбочке –
чашка с котёнком,
и в ней – вода.

Варанаси. Священные воды. До рая – пядь.
Здесь даруют свободу, если сумеешь взять.
Ганга – лестница в небо, но прежде – извольте вниз.
Хочешь – прыгай в одежде или устрой стриптиз

И ныряй, зарываясь носом в придонный ил.
Он поглядывал косо, даже когда любил,
Расставлял между вами растяжки, звонки, крючки,
Две кевларовых шторки-бляшки вживил в зрачки,

Предлагал тебе руку, зажав в кулаке чеку,
Рисовал остриём ножа пентаграммочку,
Мол, до этого места шагай, за черту – ни-ни.
Переступишь – к виску наган: детка, извини.

Ты бросалась на амбразуру в огонь и дым,
Понимая, что дура, но как же иначе с ним?
В обороне мечтала любовью пробить дыру.
Он смеялся: «Попробуй – и я от тебя умру».

И сдержал своё слово – похоже, тебе назло.
Интересно, ты сможешь забыть, наконец, число?
Врач сказал: «Извините, выкидыш. Очень жаль».
Улыбаешься, дышишь, но стены вокруг дрожат.

Перемена страны-религии: два в одном.
Одуряющий запах лилий, халва, вино,
Неприличное платьице. «Бармен, ещё налей!»
Синекожие боги таращатся с алтарей.

Помогает не так чтоб очень. Скорей, никак.
Возвращаешься стылой ночью в родной бардак,
Телефонный звонок подружке, немного лжи.
Пьёшь таблетки, ревёшь в подушку, решаешь жить.

Но в глазах твоих цвет понурых московских зим.
В синтетических шкурах выползешь в магазин:
- Мне стрихнин, две гвоздики, вазу.
- Стрихнина нет.

Он не снился тебе ни разу за восемь лет.

метки: стихи-хи

Знаешь, любимый, а Нового года не будет.
Йоль никогда не закончится. Ныне и присно
Снежной крупе превращаться в подтаявший студень,
Пачкая скатерть и пол на декабрьской тризне.

Ты ли мечтал о бессмертии? Я ли? Не помню.
Впрочем, теперь все равно ничего не исправишь.
Вечер упорно пытается выглядеть томным,
Кафешантанный вальсок извлекая из клавиш,

Путая ноты, сбиваясь то в польку, то в сальсу.
Шаг, полушаг, поворот – и по кругу, по кругу.
Бальные туфли и мысли сносились до мяса,
Нам уже нечего – нечего! – крикнуть друг другу.

Губы шевелятся: шаг, полушаг, поворот и…
Держим лицо и осанку – молчать, улыбаться!
Только плечо под ладонью темнеет от пота
Да ощутимо дрожат напряжённые пальцы.

Ни передышек, ни пауз в мелодии мерной –
Вечность как вечность. Иным доставалась и хуже:
С адскими пытками, страхом, пылающей серой
Или с чудовищной стужей внутри и снаружи.

Корчится ночь, в ритуальном огне догорая,
Вальс прорастает побегами боли под кожу.
Шаг, полушаг, поворот – дотанцуем до рая?
Просто… нас всё ещё двое. А значит, мы сможем!

метки: танцы на кончике иглы

"Погляди – с востока струится тьма, у луны на лбу проступает крест,
Все моря и горы сошли с ума, ощутив нужду в перемене мест,
Воздух режет горло острей ножа, в животе шевелится скользкий спрут.
Но еще не поздно унять пожар, успокоить бурю, отсрочить суд,

Прекратить ветров погребальный вой, заменить вулканы на дым печей...
Смехотворна плата: убей того, кто сегодня спит на твоем плече.
Он - палач и плаха, скудель беды, преисподний выкормыш, адский стяг,
Кровь и гной наполнят его следы... Хоть чуть-чуть промедлишь - и будет так!

Две печати сняты, осталось пять, рыжий конь гарцует у райских врат.
Воды рек вот-вот обратятся вспять, и на землю рухнут огонь и град,
Третий ангел держит у губ мундштук, и звезда Полынь на весу дрожит…
Почему же ты не разнимешь рук? Отпусти, ему все равно не жить!

Отчего ты щуришься, хмуришь бровь, побелевший рот превращая в шрам?
Да какая, к дьяволу, тут любовь, если небо треснет сейчас по швам,
Если чаши гнева уже кипят, для господней жатвы наточен серп?
Ты ведь знаешь цену: твой младший брат или все. Ты слышишь? Под корень - все!

Ну, решай скорее. Шуршит песок, растирая в пыль горизонта нить..."

Ты легко целуешь чужой висок - осторожно, чтобы не разбудить.

Доктор Шредингер, Ваша кошка еще жива.
Написала бестселлер, прекрасно играет в покер
(На каре из тузов ей всегда выпадает джокер),
Раздает интервью, в интернете ведет журнал,
И, сказать по секрету, весьма популярный блоггер.

Ящик – форма Вселенной, какой ее создал Бог.
Геометрия рая: шесть граней и ребра-балки,
По периметру – вышки, забор, КПП, мигалки.
Иногда вспоминается кресло, камин, клубок,
И его почему-то бывает ужасно жалко.

Доктор Шредингер, Ваша кошка не видит снов,
Бережет свою смерть в портсигаре из бычьей кожи,
Не мечтает однажды создателю дать по роже,
Хочет странного – редко, но чаще всего весной.
Любит сладкое. Впрочем, несладкое любит тоже.

Вероятности пляшут канкан на подмостках стен,
Мироздание нежится в узких зрачках кошачьих.
Ваша кошка, герр Шредингер, терпит невольный плен
И не плачет. Представьте себе, никогда не плачет.

метки: стихи-хи

Синее. Боже, ну до чего же синее!
Мертвая зыбь неведомых мне широт.
На горизонте туча с набрякшим выменем
дразнит дождем запекшийся жадный рот.

Скальный обломок – норы, каверны, рытвины.
Левиафаний череп, приют гнилья.
«Здесь был Иуда» кем-то на камне выбито.
Может и был, не знаю. Теперь здесь я.

Двадцать шагов от берега и до берега,
бурые ленты мокнут в воде плащом.
Чайка на грани слуха визжит в истерике –
или не чайка? Впрочем, кому еще?..

Солнце нещадно лупит горячим молотом,
брызжут осколки: кварц, лазурит, слюда.
Сухо и страшно. Мысли в труху размолоты.
Кто я? Не помню. Как я попал сюда?!

Соль на губах – до язв, до кровавых трещинок,
вяжущий вкус на кончике языка:
Слово. А в нем – рождение, запах женщины,
сладкая млечность, солнце, гора, река,

пыль, и жара, и скалы, и крики чаячьи,
мертвая бездна, блеклая синь вверху…

…Мир, потянувшись, сбросит с себя нечаянно
данное наспех имя, как шелуху.

метки: стихи-хи

А потом окажется – небо не стало ближе,
А потом навалятся боль и усталость разом.
Но придется встать, раз уж ты ненароком выжил,
Отобрать себя у приправленной кровью грязи,

Поискать в карманах платок, не найти и бросить.
Поискать в раздавленной пачке последний «Winston»,
Не найти и... к черту. Паршивая нынче осень.
Холостой щелчок зажигалки – почти что выстрел

В нежилую серость прокисшей – судьбы? субботы?
В неживую мякоть пожухлой газонной травки.
Этот город подарен крысам и безработным
Властелинам мира, читающим на ночь Кафку

Или Гессе, что, впрочем, тоже не стоит мессы,
Ни мессии, ни спецэффектов а-ля Гоморра.
Мешанину пафоса, гнили и политеса
Не берут никакие штаммы чумы и мора.

Так добро пожаловать в прежнюю муть и скуку.
You are welcome, baby! Здесь рай для того, кто платит –
Отдохни, развейся! Но ты поднимаешь руку –
Неужели снова?.. О боже, не надо, хватит!

Флейта жмётся к разбитым губам, от восторга крича,
Признавая слугу, господина, судью, палача...
И твои мертвецы не приходят к тебе по ночам.

метки: стихи-хи

Генерал! Наши карты — дерьмо. Я пас. (с) И.Бродский

Сорок лет в пустыне, ей-богу, немалый срок.
Генерал, такой поход не сочтёшь блицкригом.
На моем «Узи» заедает к чертям курок
и прицел сбоит (вероятно, шкала со сдвигом).
Лейтенант читает молитвенник между строк
пролетевшим МИГам.

Генерал, мы, кажется, пересекли рубеж.
Нам пески, заунывно воя, целуют пятки,
небо виснет тряпкой, ландшафт, как бельё, несвеж,
и куда ни глянь - охряные мазки и пятна.
Здесь, по данным спутника, должен быть город Льеж –
но, похоже, спрятан.

Генерал, я слышу, оркестр играет туш
С переходом в рэгги – каждый четвёртый вторник.
Дирижёр невидим, всеведущ и вездесущ.
На обед – овсянка, повар берёт половник.
Это мы – самум и сирокко, жара и сушь,
так сказал полковник.

Он прикончил фляжку и был ко всему готов.
«Эй, сынок, у нас под ногами бульвары Ниццы.
Это мы приносим пустыню в колодцах ртов,
В помутневших от пыльной бури глазах-бойницах.
Видишь затхлые лужи вместо былых портов?
Я намерен спиться».

Генерал, скажите, кому мы заходим в тыл?
Где противник, его окопы, валы и дзоты?
Драный валенок, две портянки, ведро, костыль…
Здесь для смерти не отыскать никакой работы,
Потому что труп чересчур хорошо остыл –
Как в бадье с азотом.

Генерал, я помню эдемский сырой рассвет,
Вашу речь о последней битве с волками ада.
Как змея, вцепившись зубами себе в хребет,
Не могу дождаться, когда же загнусь от яда.
Тишину взрывают сухие хлопки "Беретт"...
Генерал, не надо!!! 

метки: ангелы, стихи-хи

Нарочито подробное и нарочито скучное описание обстоятельств героя: три комнатки, кухня, прихожая... (с) Стругацкие

Она пережила своих детей,
супруга, двух любовников, трех кошек,
войну, пятнадцать лет очередей,
комплект белья в веселенький горошек,
которому, казалось, сносу нет
(трофейное, еще из Бранденбурга),
аппендицит – и пляшущий ланцет
в руках у в стельку пьяного хирурга
(а может, и не пьяного – как знать.
А шрам... ей-богу, шрам – такая малость),

метки: стихи-хи

 Хоть порвись на клочья, хоть наизнанку вывернись –
Не спасти, да что там, просто не удержать.
У неё в глазах живёт золотая искренность,
Что куда больнее выстрела и ножа.

У её кошмаров – запах вина и жалости,
У бессонниц – привкус мёда и молока.
Будешь плакать? пить коньяк? умолять? – Пожалуйста.
Только лучше молча выпей ещё бокал.

Безысходность дышит яблоком – до оскомины,
Голубые луны светятся горячо.
Ей судьба давно отмерена и присвоена
Инвентарной биркой – лилией на плечо.

Да куда ты – брось рюкзак, не спеши, успеется.
Положи на место ключ... я сказала – брось!
Это ей – дорожный знак, ветряные мельницы
И чужие жизни, прожитые насквозь.

А тебе – июльский вечер в саду под вишнями.
Сигарета, тремор пальцев, искусан рот.
Это больно, чёрт возьми, становиться лишним, но...
Потерпи, пройдёт. А может быть… нет, пройдёт.

метки: стихи-хи

Кровью наполнены Брайд и Бойн*,
Кровью кипит залив.
Месть, моя девочка – вот закон
Древней твоей земли.

Месть, мясорубка, неравный бой,
Все сыновья… Не плачь!
Ты – королева, а значит, пой,
Раз за спиной – палач.

Берег осклизлый, седой песок,
Бледной луны стручок…
Камень целует тебя в висок
Нежно и горячо.
_________________
* Брайд и Бойн - реки Ирландии

***

Тише! Слышишь шёпот камня,
Шорох волн?
Шхеры щерятся клыками –
Авалон.

Ввысь – скалы косые скулы,
Мох – руно.
Что там, дули или дула?
Всё равно.

Стылый воздух, синий вереск,
Горный мёд.
Можно выстрелить, не целясь –
Не убьёт.

Не вопьётся на излёте
Под ребро
Ни свинец, ни сталь, ни злое
Серебро.

Не сразит, не покалечит
Ни на грош.
Кто сказал, что время лечит?
Это ложь.

Вон у лекаря вспухает
Вместо рта
Бессловесная глухая
Темнота.

Выест память, выпьет строчки
Из души –
Ни пощады, ни отсрочки
Не ищи.

Но пока ещё осталось
Полглотка,
Запиши себя на скалах,
В облаках,

Острым лезвием по коже
До кости…
Ты… меня? А я… о боже!
Всё.
Прости.

***

Королева Маб выходит на Кольцевой
(серебро и шёлк, бессонная ночь, полынь).
Ей почти не трудно помнить себя живой
в лабиринте будних лиц и сутулых спин.

Ей почти не слышен шёпот нездешних вод
(серый камень, бухты Коннахта, донный ил).
Духота вагона вытравит соль и йод,
mp3-попса заглушит ирландский рил.

Королева выпьет кофе, закажет грог
(кардамон, корица, тёмный гречишный мёд).
Из угла кофейни щурится смуглый бог.
Или демон. Впрочем, кто их там разберёт.

Как-бы-жизни друг за другом – ячейки сот
(крестик, нолик, время вышло, гасите свет).
Кровоточит память. Ноет к дождю висок,
будто шрам от старой раны, которой нет. 

метки: стихи-хи

Сестре

Плачешь? Не надо. Так ни фига не легче. Больно? Я знаю, девочка, се ля ви. Это пока не кровь, а всего лишь кетчуп, к слову сказать, замешанный на крови. Это пока тихонечко, понарошку, не на износ, а первая проба сил: сжатие, растяжение – стерпишь, крошка? А на излом? А вдоль боковой оси? От недосыпа сносит в безумный штопор, где-то звенит будильник – пора вставать. Кто бы еще дыру в голове заштопал, чтобы по центру: «Warning! Не кантовать!»? Что у тебя в наушниках? Smashing Pumpkins? Кто у тебя на сердце? Не злись, молчу. Милая, ты же так задираешь планку, что никому на свете не по плечу, ты же по венам гонишь все двести сорок, незаземленный провод внутри дрожит… Город вокруг – размытый и невесомый – тщится июнь по-быстрому пережить, горбится под ладонью кольцо бульваров, жмурит глаза высотка, звенит трамвай.

Хочется счастья? Вон же его – навалом, только тебе нездешнего подавай: чтобы такого наглого, цветом в просинь, выйти во дворик и на весь мир орать. Кстати, скажи, кого ты ночами просишь то отпустить, то руки не убирать? В мякоть подушки – выкрик голодной чайки, зубы покрепче стиснуть, иначе – взрыв. Ваша любовь – немыслимая случайность, ты это даже сможешь понять, остыв… Или не сможешь. Пятая, сто вторая – грабли все те же, очень похожи лбы.

Кто я? Смешной хранитель, рисунок с краю шустрой, дурной, плаксивой твоей судьбы.

Будет еще темнее и больше в минус, будет, возможно, лучше – вопрос кому. Я по любому сразу на помощь кинусь, хоть на войну, хоть в облако, хоть в волну. Я не смогу судьбу разобрать на части, ни переделать, ни облегчить пути…
Просто добавлю сверху немного счастья, чтобы тебе хватило на перейти.

метки: стихи-хи, эпистолы

Кто-то выплеснул в стылый вечер разведенный водой пастисс.
Тот, Который условно вечен, выпускает меня пастись
в облысевшие напрочь парки, в лабиринт человечьих нор,
отобрав у старухи-парки мой отсроченный приговор.

Мокрым снегом блюёт предзимье – много выпивки натощак.
Тусклый месяц, маньяк-насильник, сунет руку в карман плаща,
не ножом – вороненым дулом ткнет под ребра, сорвется в визг.
Тот, Который меня придумал, удивленно посмотрит вниз.

Я глотаю бессонный город, застарелой тоской давясь –
современный римейк Гоморры, переснятый в сто первый раз.
Уроборосом вдоль по краю замыкаю неровный круг.
Тот, Который в меня играет, прекращает свою игру.

Поцелую троллейбус в морду, к тротуару прижмусь щекой,
подо мной шевельнется город бестолковым слепым щенком.
Поводок (пуповина? лонжа?) перерезан осколком льда.
Тот, с Которым мы так похожи, улыбается в никуда.

У меня впереди свобода беспощаднее палача:
пить вино, обсуждать погоду, иногда посещать врача,
ездить в Сочи и на Ривьеру, выть от боли и снова пить…
Тот, в Которого я не верю, как посмел ты меня забыть?!

Жизнь – попытка начать ab ovo. Глина лавой кипит в горсти,
тишина заглушает Слово, что могло бы меня спасти –
все равно. Матерясь и плача, огрызаясь, по швам треща,
я уже не могу иначе… нет, ни жалости, ни подачек –
просто встречу пообещай.

метки: боги, стихи-хи

Он садится поближе к камину, берет коньяк
(или чашечку кофе, сигару, кефир – неважно),
Надевает очки и бормочет: «Не так, не так…
Не сюжет – а коктейль из повторов, клише и драк,
И герой не картонный, а, я бы сказал, бумажный».

Хорохоришься, лезешь в бутылку (увы – пуста).
Многоногие буковки прыгают точно блохи.
Декламируешь, чуть заикаясь, навзрыд, с листа,
Тычешь пальцем: «Ну вот же, удачные есть места,
Да и те, что ты выделил, тоже совсем не плохи».

Он вздыхает и морщится: «Я ведь тебе не враг,
Но читать этот текст – все равно, что жевать мочало.
Понарошку, вполсилы, неискренне, кое-как.
Тут оборвано, тут недотянуто - явный брак…
Переделывать, друг мой. Попробуй начать сначала».

Аргумент вылетает невольно: «А сам-то, сам?» –
Страх приблудным лисёнком кусается в подреберье, –
«Ты хоть что-нибудь в жизни как следует написал?
Или только и можешь, фланируя в небесах,
Снисходительно сверху ронять: ерунда, не верю?»

Ни улыбка, ни смех – описать не хватает слов.
Легкий выдох пространства – латынь? сенегальский? идиш?
И чужая ладонь, заставая тебя врасплох,
Накрывает Вселенную: «Было. А ты не видишь?»

А они мне кричат: «Когда? Отвечай, когда? У тебя же в душе вода и кругом вода,
отключён телефон, перерезаны провода, и ни свечки, ни спички, ни искры в кромешной тьме».
Я молчу, прикусив язык, окровавив рот, отвожу глаза от гостинцев, даров, щедрот
и считаю шаги бесконечных мурашьих рот по истоптанной в кашу, разодранной вдрызг спине.

А они говорят: «Для чего это всё, скажи? Ну добро бы мессия, добро бы своё отжил,
да и муки твои – бесплодные миражи, знаешь, сколько в округе придуманных лобных мест?»
Я киваю, сжимаю зубы – хрустит дентин, – я и сам никогда не верил, что я один,
и беззвучно прошу: о, сверкающий господин, отойди, не шатай, не ломай мой корявый крест.

Да какая там гордость, какая там к чёрту спесь? Я же просто совсем не умею, когда не здесь –
наркоман, алкоголик, подсевший на злую смесь забродившего хмеля, любви, бестолковых склок.
Но когда мне царапают горло осколки фраз, по живому, навылет, как будто в последний раз –
это ангелы в небе поют мой любимый джаз, и рождается слово. Нет, Слово. В котором – Бог.